Article

Что такое Россия? (Важный текст)

1367 views

Это.очень.важный.текст. Каждый читатель «Злых Русских» должен ознакомиться с ним — чтобы или отписаться от нас, раз навсегда — или вести дальнейший разговор. А разговор, как вы понимаете, нужно вести на одном языке. Именно поэтому данная статья — мастрид. Дело в том, что за прошлый, XX век, особенно в нашей стране, видоизменились, изменили содержание или лишились содержания (оказались десемантизироваными) очень многие фундаментальные понятия.

Например, у нас довольно причудливые представления даже о таком, казалось бы, простом понятии, как «демократия». Современный человек категорически не в состоянии ответить на вопрос, что же такое «империя» — если только это не ругательство такое. Он затрудняется — а несколько тысяч лет не затруднялся — представить себе основные формы государственной власти (а их всего три). Да что говорить, если даже «общество» становится термином загадочным. Можно отменить лицемерие современных политологов, которые утверждают, что гражданское общество сменяется в ведущих странах массовым обществом. Но эти понятия несовместимы: либо общество, либо массы, они в одном термине поставлены вместе быть не могут.

Многие другие понятия тоже видоизменились или превратились в ругательства. Например, сейчас принято ругать друг друга, вне зависимости от ориентации оппонента, «фашистами»: «Ты фашист! — Сам фашист! — Путин фашист! — Сам ты Путин!». Если мы категорически не знаем, что означает сие понятие, то, вероятно, остаётся только им отругиваться.

К сожалению, есть ещё одна печальная особенность нашей жизни: странной приметой советского, а теперь российского словоупотребления  (особенно в интернете) была привычка «приблатнять» слова. Например, слово «небезызвестный», которое первоначально означало, что человек довольно известен. Если бы в начале XX века, предположим, про автора данного текста написали бы «небезызвестный Возовиков», это было бы признание того, что кое-кто о нём много слыхал. А ежели сейчас в газете напечатают, или в интернете опубликуют, или по телевизору скажут, то сразу ясно: брать надо, гад!

Десемантизация основных понятий, терминов, которые сплошь и рядом употребляют наши журналисты, политики, рядовые граждане (aka блогеры) — приобретение последних десятилетий, с этим приходится считаться. И чтобы дать ответ на главный вопрос нашей российской жизни, вынесенный в заглавие статьи, необходимо сначала разобраться фундаментальным понятием, которое лежит в основе всего (на самом деле!)— разобраться с понятием «культура».

Сложность обращения с этим материалом заключается в том, что… вообще никто не знает, что такое культура. Какой-то безвестный гений потратил, видимо, много лет, чтобы установить: оказывается, культуре пытались дать около 600 вариантов дефиниций )вариантов определения). Такое количество попыток приводит к мысли, что понятие «культура» неопределимо. Математика или физика это не должно удивлять: их наука опирается на аксиоматику, то есть, на неопределимые, принимаемые базовыми понятия. А через «культуру» мы, в той или иной степени, определяем (или исключительно, или частично) искусство, литературу, общество, государство, наконец, нацию… через культуру определяют, в общем-то, всё. Но если «культуру» нельзя определить, то это не значит, что нельзя описать. И вот тут-то вместо 600 окажется только 2 варианта, к которым всё сводится.

С точки зрения одних мыслителей и ученых, к области культуры относятся высшие проявления человеческого духа. Или даже часть этих высших проявлений, тогда понятие «культура» сближается с понятием «искусство». То есть, культура — это высшее проявление художественного потенциала.

Но, кроме различных искусств, к культуре всё равно будут относить литературу, архитектуру (которая не вполне искусство), ряд наук (кто усомнится в том, что история это искусство? У историков своя муза даже есть!), наиболее общераспространенные, наивысшие удачи правовой мысли. В принципе этот вариант описания годился бы, но тогда границы культуры установить невозможно: как посчитать, какие проявления достаточно духовны, а какие — нет?

Вторая же точка зрения (в наше время, по-видимому, более распространенная) заключается в том, что культура — это среда обитания, формируемая человеком в его жизни, это всё, что не природа. Или, иначе, культура есть среда обитания человека в истории. Или, ещё лучше (нет предела совершенству формулировок!) — формируемая в истории. Ещё раз: культура есть среда обитания человека, формируемая в истории. Если выражаться богословски — это та сфера деятельности, в которой человек реализует сотворческий дар, полученный им свыше, где он является соработником Творца.

Впервые термин «культура» применили римляне, он из латыни, и первоначальное значение его — «сельскохозяйственная культура», агрикультура, «возделывание». По мере развития античной культуры и цивилизации «культура» приобрела нынешнее значение — «возделывание» в смысле «воспитание». Изначально это слово имело отчетливо сакральный оттенок, потому что его корнем является понятие «культ», поэтому культура — сельскохозяйственное возделывание, имеющее сакральный смысл.

А ведь действительно: если человек и получил даром (как кому угодно: от Бога, или от безличной природы) определенных диких предков сельскохозяйственных культур (любой историк знает, даже любой грамотный человек знает, что первая область расселения человека — область «благодатного полумесяца» — Палестина, Сирия, Южная Анатолия и Месопотамия, это область, где и встречались дикие прародители   пшеницы,   ячменя и проса), то он очень серьёзно видоизменил эти растения. Другой пример: если Бог создал волка, то человек создал болонку, которая, между прочим, тоже волк  (генетически это так, у нее волчий хромосомный набор).

Таким образом, в области культуры человек выступает как творец (а если вы религиозны — как со-творец), в то время как к области природы относится то, где он не выступает в этом качестве. И здесь граница будет чёткая!

Конечно, дорогие читатели, вы все свободные люди, вы можете принимать любой из двух вариантов: либо только «очень красивое» есть культура, либо всё — культура. Мы, «Злые Русские» — редакция салона классического национализма — принимаем второй. Раз и навсегда! Мы только с этих позиций готовы вести с вами дискуссии. Почему мы так категоричны?

Хорошо, давайте представим, что культура — это только высшие достижения человеческого духа (то, что на витринах, в музеях, то, что показывают на телеканале «Культура»…). В принципе, такой ход мысли возможен. Но тут же возникают серьёзные возражения. Потому что есть, например, понятие «археологическая культура». Археологи категорически не согласятся с первым вариантом, потому что для них «археологическая культура» — это всё, что осталось от народа, которого уже больше нет. И для историка-археолога культурой является всё, что осталось от человека. В сущности, для него даже помойка — это культура (археологический слой это всегда просто помойка. Ну, разбился горшок у человека, он его выбросил. Через две тысячи лет археолог выкопал то, что выкинули, и сказал — «о! ничего себе!»).

Бессмысленным также представляется и общепринятое деление  культуры на материальную и духовную. Почему бессмысленным? Простой пример: на протяжении ряда лет Московский университет, почти исключительно силами своих учёных, выпускал «Очерки русской культуры», двухтомниками. Сначала двухтомник «Очерки русской культуры XIV — XV веков», потом двухтомник XVI века, затем XVII-го, и, наконец, XVIII-го. После издание пресеклось — попытаться сделать двухтомник XIX века было страшно — оказалось слишком много материала. Каждый учёный в этих очерках выступал в своей сфере интересов: один писал раздел «Живопись», другой «Правовую мысль эпохи», и так далее. А почему же двухтомниками? А потому что марксизм (тогда обязательный) требовал, чтобы один том был посвящен очеркам материальной культуры (естественно, первый, так как материя у марксистов первична), а второй, соответственно, духовной. Поэтому с упрямством, достойным лучшего применения, в каждый первый том вошла статья «Строительство», а в каждый второй — «Архитектура». На одном и том же материале. Замечательный пример для вскрытия абсурдности деления культуры на материальную и духовную, ибо всё, что составляет культуру — безусловно духовно, и даже и религиозно (пока нет безрелигиозных культур, ни одна из них не возникла, и навряд ли когда-нибудь возникнет), вместе с тем, всё, что составляет культуру, если не материально, то принципиально материализуемо.

Скажем, если какое-нибудь гениальное творение художественного слова, например Comedia Divina великого Данте, само по себе не материально, то мы его материализуем: мы его записываем, или печатаем, потом берём в руки, раскрываем — вот оно, ощутимо и очень удобно. Да, поэма не материальна, но книга материальна.

Что ещё можно сказать о культуре? Она имеет внутреннюю аксиологию (ранги достоинства). О ней никто не договаривался, но как-то само собой сложилось, что на вершине культуры (можете проверить в каталогах крупных научных библиотек) — богословие, затем — философия, затем искусство и теоретические науки (то, что очень ёмко и хорошо называлось в XVIII веке «областью свободных искусств»), затем   политическая культура (то есть система взаимодействия в обществе), хозяйственная культура (у всех народов своя, в той или иной степени), а в самом низу, в основании — бытовая культура. Это важно, и мы далее расскажем, почему.

Кроме этого, важно знать, что культура существует только в национальной форме, и ни в какой другой существовать не умеет. И каждый народ создает свою национальную культуру, или, чуть корректнее — этнокультурный вариант. Причем бытовая, житейская культура вообще существует только в этой, национальной форме, а более высоких уровней единства не имеет, у каждого народа — своя. И в значительной степени наша с вами беда заключается в том, что именно бытовая часть русской культуры подверглась наиболее серьёзному разрушению, и мы категорически разучились по-русски петь, есть, пить. А ведь англичане делают это по-английски, а норвежцы — на редкость по-норвежски!

Более частные подразделения — то есть, культурное единство некоей части народа, этноса (культурные варианты на субэтническом уровне) — тоже, конечно, существуют, но ими занимается этнография, фольклористика,    это всё замечательные вещи, но нас такая узкая подробность, как культура, скажем, терских казаков, или культура поморов интересовать не будет. Да, есть такие подразделения, безусловно, и они могут быть как субэтническими, так и социальными. Скажем, в рамках английской культуры есть субкультура коккни — это лондонские низы (по сути, бомжи). Наши читатели люди образованные, и, наверняка, читали «Пигмалиона» Бернарда Шоу. Так вот, главная героиня Элиза — она как раз была коккни, поэтому и произносила имя профессора Генри Хиггинса как «Еееенри Иииигинс» (как настоящая коккни!). Или другой пример: в XVIII — XIX веках существовала, на социальном уровне, субкультура русской дворянской усадьбы. Но ведь это была часть русской культуры, так ведь? Да. Вот вам варианты ниже национального, субкультурные социальные варианты, где Элиза (бомж) и Пушкин (наше всё) — в одной компании (ибо Пушкин, несомненно, принадлежал к субкультуре русской дворянской усадьбы, и, конечно, к русской культуре тоже, слава Богу!).

А более высокий высокий уровень единства, чем этнокультурный, чем национальный, существует? Несомненно. Данилевский назвал его «культурно-историческим типом». Шпенглер — просто «культурой». Тойнби — «цивилизацией». Гумилёв — «суперэтносом». Мы, вслед за русским историком и публицистом В. Л. Махначом, склонны называть этот наднациональный уровень единства культур «великой культурой».

А выше? Ещё выше можно подняться? Существует ли всемирная культура, всечеловеческая? По этому поводу есть замечательный анекдот.  Но не в современном смысле этого слова, а в первоначальном, когда, как это было ещё в начале XX века, анекдотом называлась не шуточка, а интересный случай. Интеллигентный француз, миссионер и этнограф, то есть, католик и, одновременно, университетский учёный, изучая Экваториальную Африку (дело было в конце XIX века), оказался в гостях у такого же интеллигентного      людоеда. Француз, хотя и понимал, что ему нужен, во-первых, материал для монографии (ну, он же этнограф!), а во-вторых, что ему, как миссионеру, нужно ещё заботиться и о душе дикаря (а вдруг удастся обратить этого каннибала в истинную веру, и он больше не будет людей есть!), ничего с собой поделать не мог — он всё время съезжал в разговоре на тему людоедства. И вот, в очередной раз он начинает осторожный подход:

— Вы, вот ваше племя, вообще, воюете, да?

— Воюем. — Согласился абориген.

— И убиваете своих врагов?

— Убиваем. — Признался людоед.

— А потом вы их… едите?

— Едим… — Без энтузиазма признался каннибал.

И тут европеец не выдержал, и воскликнул:

— Боже! Какая чудовищная безнравственность!

Абориген не обиделся. Или почти не обиделся, но печально спросил:

— Я не был в вашем мире белых людей, но слыхал, что вы тоже воюете?

— Воюем. — Был вынужден признаться белый человек.

— И значит, убиваете своих врагов?

— Увы, да! — признал честный католик.

— А что же вы с ними потом делаете? С их телами?

— Ну как? — Изумился француз. — Мы зарываем их в землю.

— Убиваете, чтобы зарыть в землю? Какая чудовищная безнравственность!

Собственно, эти анекдотом исчерпывается тема общечеловеческих ценностей. Нет всемирной культуры. Есть ряд великих культур, каждая из которых включает более одного народа, и, как правило, много более одного государства в своём составе. И при разговоре о том, что же такое Россия, это надо учесть. Более того, это надо либо оспорить — с пеной у рта, со ссылками, выкладками и стройными умозаключениями, и никак иначе! — либо постараться впечатать в свой мозг так, чтобы никогда не допускать оговорок по этому поводу. И вот почему.

Мы, русские, почему-то до сих пор затрудняемся ответить на банальнейший вопрос: что такое Россия — Европа или Азия, и какая культура русская — восточная или западная?

Европейцы на этот вопрос отвечают просто: то меньшинство, которое к нам, русским, относится хорошо, производит нас в достоинство европейцев; а большинство, которое относится плохо, считает нас азиатами. Но мы могли бы наплевать на них, что они там о нас думают, если бы не сомневались сами. А ведь ни один француз не усомнится, что его культура, во-первых, французская, а во-вторых, часть западноевропейской.

Еще у нас бывает т. н. «болезнь Достоевского». Ф. М. Достоевский весьма неосторожно в своей пушкинской речи указал, что Россия находится на перекрестье миров, принадлежит и Европе и Азии, и оттуда выводил ее всемирно-историческую миссию. Стилистически эта вещь великолепна, нравственно — безупречна, но с точки зрения исторической науки она абсолютно беспомощна. Достоевский мог бы познакомиться с трудами своих соотечественников и современников, Н. Я. Данилевского и К. Н. Леонтьева, но если Достоевскому было простительно, нам сейчас непростительно категорически. Хотя есть и современные авторы, которые кривым пером выводят нечто подобное, предполагая тем самым, что на протяжении всей своей истории мы стоим враскорячку между Европой и Азией, но почему-то при этом имеем значительную культуру!

Чтобы избавиться от этого представления, надо повернуться лицом на Восток, и попытаться ответить на вопрос: есть ли Восток? Что такое «Восток»? Что объединяет, например, вьетнамца и турка? Или иначе, еще более понятно: если мы сравним национально-культурный уклад, можно даже сказать — национальный характер (грамотно это называется «этнические стереотипы», сейчас говорят «менталитет», но это слово лишнее в русском языке), скажем, итальянца, перса и китайца, всем будет видно, что первые два неизмеримо более похожи друг на друга, чем любой из них на третьего. Культурная близость будет у итальянца с персом, а не у перса с китайцем!

Никакого «Востока» нет, понятие «азиатская культура» бессмысленно. А что же есть на так называемом «Востоке»? Есть великая культура ислама, но это не Восток, потому что она простирается до атлантического побережья Африки, а это много западнее, чем Москва, Варшава, Берлин или Париж. Есть великая культура Индостана, с примыкающими к Индии регионами. Есть великая дальневосточная культура — Китай, Корея, Япония. Есть маленькая, но совершенно особенная, оторвавшаяся от своих индийских корней великая тибето-монгольская культура (северный буддизм). Если же представить себе, что Сибирь это Россия (а ведь Сибирь это Россия, правда? Сейчас многие сомневаются в том, что Одесса это Россия, что Минск это Россия, и так далее), то получается целых пять великих культур в одной Азии, потому что Россия принадлежит к собору типу великой культуры. И ни одна из этих великих культур не является специфически «азиатской» или «восточной».

А если мысленно обернуться на Запад, то мы увидим, что в Европе не одна, а две великие культуры, с IX века: западная — бывшая западно-христианская; и наша с вами, восточно-европейская, по происхождению восточно-христианская, объединяющая с русскими в рамках одного культурного региона не французов и немцев, а сербов, греков, болгар, молдаван, грузин, а также формально несколько отличающихся от нас религиозно армян, и даже коптов Египта и эфиопов, наконец — то есть, круг восточных христиан.

Это немаловажно, потому очень и очень многое в невзгодах XX века, и невзгодах и бедах века XXI, которые продолжают на нас валиться, связано с нечёткостью этой самой идентификации — какова наша культура, каков цивилизационный круг, кто принадлежит к той же культуре, что и мы, русские.

Откуда мы знаем, что существуют крупные регионы, между которыми поделены страны, государства, народы? На самом деле, так люди считали всегда. Представления о границах культурных регионов сидят в мифологическом сознании любой крупной культуры. Мы можем видеть их в Библии, а это самый авторитетный источник, доставшийся нам от древних. Да, там сидит деление на евреев и язычников, однако к этим язычникам авторы Библии относятся по-разному. К вавилонскому кругу — совсем плохо, это нарицательное наименование зла, а к египетскому — со значительным почтением, невзирая на египетский плен. Понимали, что культуры разные, и видели это невооруженным глазом.

Очень четкие представления о регионированности культур у народов индоевропейских, или арийских. Оба эти термина — синонимичны, и вместо термина «арийский» мы пользуемся до сих пор громоздким термином «индоевропейский» только из-за гитлеровской расовой теории, хотя можно бы через 70 лет уже и забыть, и искусственным термином не пользоваться. Древние эллины были почти шовинистами, и писали замечательные стихи: «Варвар рожден для рабства, как грек — для свободы…». Сейчас попробуй такое сказать (особенно в Российской Федерации — 282 статью еще никто не отменял) — жуткий визг начнется, а они, эллины, декламировали в театрах, и к варварам относились в высшей степени пренебрежительно. Но ни один эллин не осмеливался предположить, что римлянин — варвар. Во-первых, римляне народ был не тот, кого можно безнаказанно «варваром» обложить: ты его «варваром», а он тебе в глаз, и мало не покажется. Это были серьёзные люди, суровые. Но дело не только в этом. Просто для грека римлянин был, конечно, свой, но как бы «грек второго сорта». Говоря современным языком, для грека существовали собственно греческая культура и культура античная (слово нашего времени, тогда общего слова не было), которая объединяла и греков, и римлян, и фракийцев, и этрусков, являясь тем самым культурой региональной («великой культурой»).

И это было распространеннейшим ощущением на протяжении нескольких тысячелетий. Как это попало в научную проблематику, дошло до уровня академической науки? Это сделала возможным эпоха Возрождения, эпоха, надо сказать, довольно поганая. Как однажды сказал историк М. И. Артамонов (учитель Л. Н. Гумилева), «это была эпоха Возрождения, которую правильнее было бы называть эпохой Вырождения». Главным её следствием было приобретение представлений об автономии ценностей. До эпохи Возрождения исходной точкой для человека было вероисповедание, из которого вытекала этика, а из этики — политика. Наш соотечественник, философствующий публицист Г. П. Федотов, в 20-е годы XX века дал великолепное определение: «Политика есть прикладная этика». Но если этика становится автономной и отрывается от религиозной санкции, от вероисповедания — политика неизбежно оторвется от этики. Что мы и имеем, причем этот процесс углубляется, становится все более ощутимым, все более тягостным.

Мир, конечно, стал хуже. Скажем так: люди убивали и до эпохи Возрождения, и, что гораздо хуже, предавали. Но убийство называлось убийством, а предательство — предательством, у любого народа. А мы живем в мире, где убийство называется «государственной целесообразностью», а предательство — «общечеловеческими ценностями». И ничего, не заикаемся.

Однако любая эпоха не может быть оценена однозначно. Это не значит, что нельзя давать нравственную оценку. Мы должны давать нравственную оценку любой эпохе, тенденции в истории, историческому или политическому деятелю. Это наш долг. Но никакая эпоха, царствование, переселение народов и так далее не могут быть оценены однозначно — это черное, а это белое, — не получается, хотя мы можем вычленить положительные следствия, и можем вычленить негативные. Среди положительных следствий автономизации ценностей было то, что, наконец, смогла сложиться современная наука, и люди заинтересовались отдельно историей культур, отдельно историей искусств, и так далее. И можно было переходить к созданию истории культур. Люди и раньше чувствовали единство в рамках «великой культуры», но не понимали, что оно в рамках именно культуры. Было мусульманское единство, но его не надо было описывать, чтобы люди его чувствовали. Для каждого мусульманина собеседник был, прежде всего, мусульманин, а уже потом тюрк или перс (даже в те периоды, когда тюрки воевали с персами). Так было и в христианском мире, так было везде. Но теперь это стало возможным научно изучать, в рамках истории культур.

Первым был великий итальянец Джованни Батиста (Джамбаттиста) Вико, написавший трактат «Основания новой науки о природе наций» (1735 г.). Вико заложил в академическую науку не только представления о регионах культур, но и о циклах в их истории. А цикличность, кстати говоря, одно из важнейших свойств культуры. Несомненно, она смертна — проходит определенные периоды и, в конце концов, разрушается, унося с собой в небытие большую часть того, чем владела. Например, критяне, представители эгейской цивилизации, несомненно, умели летать — на безмоторных, конечно, летательных аппаратах (планерах), а уже для греков это был миф об Икаре, причем они, и все другие античные, летать так и не научились. А западноевропейцы научились, но к концу XIX века. От античной культуры и цивилизации (а она рекордсменка, от нее осталось гораздо больше, чем от любой другой) не осталось и 1/10 части серьёзного наследия.

Люди знали всё это надолго до Вико. Представления о цикличности культуры тоже были у людей всегда. В самой сложной книге Ветхого Завета, книге Бытия, видно, как отчетливо человек проходит определенные циклы своей истории: от грехопадения и изгнания из земного рая — до потопа; от потопа — до строительства Башни (мы называем ее Вавилонской, хотя этого слова в Библии нет, там только лишь «башня в Двуречье», «башня в долине Сенаар», т. е., в Месопотамии); от смешения языков — до начала авраамовой традиции, и так далее. В значительно более поздней библейской книге, Книге пророка Даниила, рассказывается, как пророку в видении являются четыре зверя, и ему дано знать, что это символы четырех сменяющих друг друга великих царств — то есть, четырех эпох в жизни человечества.

Если обратиться к Китаю, то мы увидим, что, начиная с творца китайской исторической науки, китайского исторического знания — Сыма Цяня, все китайские историографы принципиально отличаются от европейских XIX — первой половины XX в. Да, история и у них некий поток, но не струя воды, а струйка зерен: можно рассматривать поток, а можно каждое зернышко. Невзирая на все стремление эволюционистов свести к примитивной эволюции и исторический процесс, это не чуждо и нам, русским, и даже западноевропейцам: мы же часто рассматриваем историю по правителям, по царствованиям.

Всем потомкам древнейших ариев присуще циклическое мировосприятие. Например, древний грек рассматривал историю как некий процесс деградации от Золотого века через Серебряный и Бронзовый — к Железному; а индус так же точно рассматривал сменяющие друг друга четыре эпохи (юги): от праведной Крита-юги, когда люди жили вместе с богами и ими управлялись, до современной Кали-юги. Правда, индуизм замкнул колесо, и считается, что после окончания Кали-юги будет мировая катастрофа, а потом начнется новая, праведная Крита-юга, и так колесико и будет вертеться дальше, но это они довольно поздно придумали, это не относится к первичному арийскому мифу.

Интересно, что Джамбаттиста Вико принял именно арийскую систему деградаций, и совершенно в античном духе указал, что каждая культура проходит три фазы, которые он условно назвал Эпохой Богов, Эпохой Героев, и Эпохой Людей. Да, много чего он не мог найти, у него путаница между великой культурой и этнической культурой, но помилуйте, он же был первым!

В жизни Вико был довольно благополучным человеком. В молодости его таскали в инквизицию, но обошлось — попасть в инквизицию не означало, что сразу начинали прижигать пятки. Потаскали — отвязались. Вико был выпускником Болонского университета и болонским, впоследствии, академиком, придворным историографом неаполитанского короля. Наверняка, неаполитанцы, встречая доктора Вико на улице, приподнимали шляпу, и говорили — «Buongiorno!». С ним было все в порядке, за исключением одного: его уважали, но не читали. Он написал гениальную книгу, но ее не читали. И продолжали дальше не читать, к несчастью, до второй половины XIX в. Если бы его начали читать сразу, может, многое даже в истории пошло бы не так.

Но вслед за Вико, и весьма скоро, в историческую науку ворвались, как слоны в посудную лавку, недоученные хамы, назвавшие сами себя «просветителями», а свою общность, род занятий, впоследствии эпоху — «Просвещением». Они оставили после себя самую бездарную и самую скучную философию в истории человека — читать их совершенно невозможно. Да, они имели невероятный успех — они сделали революцию! Уже поэтому всю эту сволочь следовало вынуть из их гробниц и утопить в канализации.

Они привнесли в историческую науку представление о непрерывности эволюции, что для любого непредвзятого историка — бред, хотя бы потому, что каждая цивилизация заканчивается, унося в небытие большую часть своего достояния. К этому, в том же XVIII веке, добавилась масонская идея служения прогрессу. Необязательно смешивать просветителей и масонов. Некоторые из них были масонами, а другие не были. В частности, Вольтер был принят в ложу за год до смерти, глубоким старцем, потому что в масоны не годился, он был такое трепло, что никак в тайное общество его нельзя было принимать! Д. Дидро масоном был, а Ж. Л. Д’Аламбер не был (он был математик, что ему эти масоны!). Но они сделали страшную вещь, потому что на представление о непрерывности эволюции, направленной к прогрессу, наложилась масонская идея служения прогрессу.

Например, христиан часто упрекают в том, что они проповедуют рабство, и хотят из людей сделать рабов. И самое тупое, что здесь можно придумать — это сказать: «Ну как, вы же говорите “раб Божий”, про ближайшего друга и про самого себя». Но слово «раб» амбивалентно в русском языке, и «раб Божий» означает «работник Божий», а не «холоп Божий», это почетный титул! Я уже не говорю о том, что если ты не работник Божий, то возникает сразу вопрос — а чей ты работник? (sapienti sat!) А так называемые «просветители» вели к замене соработничества и сослужения Господу служением прогрессу, а прогресс — он же виртуальный. Ведь нет такой персоны — «товарищ прогресс, разрешите обратиться?».

И если существует только одна эволюция, причем направленная к прогрессу, то никаких самоценных культур нет, а есть просто народы передовые и отсталые, и отсталых надо подгонять. Вот и стала история культур бессмысленной, и печать эпохи Просвещения до сих пор лежит на наших вузовских и, что ужаснее всего, на наших школьных учебниках. Оттуда Древний мир, Средние века, Новое время, оттуда непрерывность прогресса и служение прогрессу.

Сам термин «прогресс» вполне нейтральный, в науке допустимый. Если ученому предложат изучить прогресс в артиллерийском деле в Великобритании на протяжении XVIII — XIX вв., или прогресс в немецком судопроизводстве XIX — XX вв., то он, конечно, согласится его изучать, и придет к какому-то научному результату. Но только если есть локальный отрезок времени и пространства, тогда можно говорить о прогрессе, или о регрессе. Прогресс же непрерывный от пещеры, или, если хотите, от Адама до момента написания данного текста не что иное, как бред, причем бред опасный, потому что на нем выстраиваются все утопии — утопии просветительские, социалистические, масонские, нацистские, коммунистические, наконец. За эти утопии люди расплатились десятками миллионов жизней и еще расплатятся, ибо в школах по-прежнему продолжают учить непрерывности прогресса.

Просветителям пытались противостоять романтики, у которых, все-таки, история — борьба, сложный процесс, а не вялотекущая шизофрения непрерывного прогресса. Романтизм, даже масонский, обладал большим сердцем, по сравнению с пресным, скучным Просвещением и холодным классицизмом, но оказался не в силах создать собственную, целостную систему, поэтому Просвещение осталось непобежденным. Поставить мозги на место довелось (насколько это было в их силах, конечно) нашим великим соотечественникам — А. С. Хомякову, Н. Я. Данилевскому и К. Н. Леонтьеву.

Незаконченная работа Алексея Степановича Хомякова — «Семирамида», безумно интересная. Хомяков попытался совместить христианский взгляд на историю как эволюцию (а он оправдан, ведь мы же двигаемся к концу времен, и каждый человек и человечество в целом проходят некий урок в этой жизни, чтобы потом перейти в иную) с бесспорной для него цикличностью. И хотя у Хомякова не получилось совместить два взгляда на историю, это не умаляет величия его труда: Хомяков, несомненно, один из величайших мыслителей XIX в. вообще, и в отечественной истории в частности.

Главное достижение еще одного нашего великого ученого, Николая Яковлевича Данилевского, которое содержится в его основном труде «Россия и Европа», — представление о культурно-исторических типах (например, античном), то есть, по сути дела, о регионах великих культур. Еще одна интересная деталь: каждый культурно-исторический тип, по Данилевскому, проявляет себя (причем неравномерно) в четырех творческих сферах:

— сфере религиозного творчества,

— государственного (то есть, созидания государственности),

— художественного (куда Данилевский вполне в средневековой традиции относил и теоретические науки);

— технического (под которой он разумел не только инженерию, а все, что является практическим следствием культуры).

Можно предположить, что четвертая сфера культурно-исторического типа и есть то, что мы называем цивилизацией. То есть, цивилизация — практическое следствие культуры. Конечно, цивилизация складывается не сразу, и даже терминологически, по названию не может считаться изначальной, потому что происходит от латинского «civilis» — «гражданский», то есть, должны были сложиться города, чтобы возникла цивилизация.

И он же — Данилевский — отметил, что заимствования одним культурно-историческим типом у другого в первых трех сферах либо вредны, либо бесполезны, а вот в четвертой — практической, технической сфере, — заимствоваться может все, что угодно, это делается легко и на пользу.

Нам часто навязывается идиотическая дискуссия: западники вопят, что мы отстали, опоздали вскочить на подножку последнего вагона уходящего поезда, и должны теперь стоять перед Западом в позе моющего полы, иначе вечно будем ходить в лаптях. А патриоты — тоже дурного толка, как и западники, — на это отвечают дружным воплем, что мы на колени перед Западом не встанем, и будем ходить в лаптях. Весь вопрос, все равно, сводится к лаптям. Но если бы наши журналисты и политики читали Н. Я. Данилевского, то им давно бы пришло в голову, что нам пример показывают японцы, у которых цивилизация — западная, заимствованная, а культура — своя. И видели они западную культуру в гробу. Или нам пример подает араб, который сидит перед компьютером последнего поколения в бурнусе, и головной убор у него показывает, что он не только мусульманин, но и араб, а на западную культуру он чихать хотел!

Наконец, третий наш великий соотечественник XIX в., Константин Николаевич Леонтьев, в своей блестящей статье «Византизм и славянство» обратил внимание, что этносы (народы) рождаются и умирают, т. е. этносы — смертны; и что каждый народ, а следовательно, каждая культура (по крайней мере, в национальном варианте) рождается в «первоначальной простоте» (термин Леонтьева), эволюционирует по восходящей к «цветущей сложности», и потом более медленно и более плавно деградирует к «вторичному упрощению». Оттуда общий вывод из К. Н. Леонтьева, который развил и так ценил Л. Н. Гумилев, считавший себя — а уж Гумилев-то такие вещи делал редко! — учеником и последователем Леонтьева: всякое упрощение — всегда деградация. Это один из немногих подлинно универсальных принципов, применимый к любым культурным проявлениям — и к жизни искусства, и к конкретной политике.

После К. Н. Леонтьева порядок в истории культур навели, прежде всего, иноземцы, уже в XX в. — О. Шпенглер, Х. Зедльмайр и А. Тойнби (еще, конечно, и Л. Н. Гумилев, но он, преимущественно, этнолог).

Освальд Шпенглер культурные регионы назвал просто «культуры», смеялся над термином «Древний мир» и начинал разговор о культуре Запада с Высокого Средневековья, то есть с романского искусства, с феодальной революции, с IX-X вв. И, как следует из названия его основного труда — «Закат Запада», — предрекал западной культуре конец, ибо каждая культура, по О. Шпенглеру, обязательно порождает цивилизацию и потом совершает исход в нее, переставая быть культурой. За этим следует смерть. Необязательно соглашаться с пессимизмом Шпенглера. Создание цивилизации не всегда означает смерть культуры. Хотя бы потому что греческий, эллинский мир действительно, создав великую цивилизацию эллинизма, начал деградировать, но в рамках того же античного мира пришли римляне — и полный порядок: и цивилизация сохранилась, и мир прожил еще пять веков. Но понять Шпенглера можно. Во-первых, он был все-таки представитель протестантизма, то есть, наиболее фаталистической традиции. Немец — то есть, мистический фаталист. Мистический рационалист и мистический фаталист. А потом — вокруг него мир рушился. В годы Второй мировой войны могло быть ощущение, что жизнь рушится, но что мир рушится — этого ощущения не было. А в годы Первой мировой войны это ощущение было, и очень у многих. Мир был таким разумным, уютным, замечательным — и весь летел в тартарары, в гигантской бойне и куче революций, которые происходили.

Ханс Зедльмайр — тоже немец, но австриец, поэтому католик, а католики больше доверяют человеку и менее фаталистичны, чем протестанты. Свои труды писал в конце и сразу после Второй мировой войны. Зедльмайр гораздо интереснее Шпенглера, хотя и Шпенглер это интересно, но он сделал больше, чем кто бы то ни было до него, попытавшись создать внутреннюю периодизацию хотя бы по одной культуре. Зедльмайр — искусствовед, историк архитектуры, и иллюстрирует он больше всего искусством, причем очень убедительно. Он отмечает, что всем обязан Шпенглеру, но не разделяет его пессимизма, потому что верит в гений христианина, то есть, пишет предостережение. С его точки зрения, западные христиане вполне могут одуматься и навести в собственной культуре порядок. Внутренняя периодизация западной культуры, по Зедльмайру, примерно такова: западная культура от своего появления до его жизни (то есть, до начала 50-х гг. XX в.), прошла четыре фазы (четвертая продолжается).

Первая фаза — предроманский и романский стили (IX—XII вв.): форма и содержание искусства полностью соответствуют друг другу. Форма сакральная, священная, литургическая, и содержание искусства таково, что оно обращено только к Богу. Вторая фаза — эпоха готики (XIII—XV вв.): происходит трагический разлом, ибо религиозная оболочка сохраняется, а содержание наполняется сиюминутными человеческими переживаниями. Вот откуда разорванность, изломанность удивительно изысканной, элегантной готической архитектуры, по сравнению с монолитностью, незыблемостью романики. Третья фаза объединяет Ренессанс и реакцию на него, барокко (вторая половина XV — вторая половина XVIII вв.): единство восстанавливается, но ценой некоего подлога, грандиозной театрализации, когда все искусство, а следовательно, вся культура, вся жизнь человека, превращается в некие грандиозные театральные подмостки, где равноправно ходят, прыгают и кувыркаются как персонажи Ветхого Завета, так и современники автора. Четвертая фаза — «1760-е — ?» (так и глава называется у Зедльмайра, потому что эта эпоха продолжается, он ее участник): человек изгоняет из искусства Бога, а потом не может сохранить в нем человека (ведь Бог же и Богочеловек, и изгоняя Его — мы изгоняем человека, автоматически). Интересен пример Зедльмайра — первым художником, создавшим вполне бесчеловечное искусство, он полагал А. Н. Скрябина, а первым художником, который из самого себя с успехом изгнал человека — П. Пикассо.

И наконец, Арнольд Тойнби. В русском переводе его основной труд «A Study of History» назван «Постижение истории». Это гораздо грандиознее того, что сделали незаурядные немцы. Тойнби, по сути дела, достроил здание истории культур, после него в регионах «великих культур» можно ориентироваться свободно (он назвал их «цивилизациями», в англосаксонской терминологии, но те же самые культурно-исторические типы, «великие культуры»). В них как раз спутался Данилевский, пытаясь найти славянский культурно-исторический тип, а такого никогда не было и быть не может, потому что одни славяне принадлежат к культурно-историческому типу западному, а другие — к восточно-христианскому. Тойнби дал полный список цивилизаций («великих культур»), и что не менее важно, дал еще и список трагически не сложившихся цивилизаций. Где-то, конечно, он «зевал». Африканское христианство он откровенно прозевал, а Д. Л. Андреев, великий русский мистический поэт XX в., не прозевал Эфиопию, особый великий культурный регион, трагически не сложившийся из-за враждебного окружения. Зато Тойнби не прозевал «Дальнезападную цивилизацию» (он так ее назвал), кельтско-ирландскую, которая была Западной прижата к Атлантическому океану и поэтому не получила развития.

За пределами академической науки представления о циклах и регионах культур получили в XX в. неожиданное развитие в творчестве ряда выдающихся литераторов, избравших мифологическую форму повествования.

Прежде всего, это Даниил Леонидович Андреев который в своей «Розе Мира» назвал культурные регионы «метакультурами» и включил в них, помимо реального пространства, вышестоящие «просветленные слои» и нижестоящие «слои демонические». Кстати сказать, Данилевского и Шпенглера Д. Л. Андреев читал, но Тойнби не мог знать ни при каких обстоятельствах. Другими примерами могут быть названы книги знаменитых английских писателей-мифологов Джона Рональда Руэла Толкиена («Властелин колец» и «Сильмариллион») и Клайва Стейплза Льюиса («Хроники Нарнии»).

Итак, регионированность и цикличность культур является основой, от которой мы естественно должны начинать разговор и об обществе, и о нации, и тем более о государстве, в том числе и о русском обществе, русской нации и русском государстве.

Но есть еще один важный вопрос: как рождаются культуры, те самые «великие культуры, к которым должны примыкать, или не примыкать этносы? Что лежит в основании культурогенеза? Пока самую убедительную гипотезу, оригинальнейшую, изящнейшую, дал Павел Александрович Флоренский, в своих лекциях по философии культа. Если сейчас спросить «Отчего берется культура?», то большинство ответит, что от религии. К этому все привыкли, это модно. А ведь этим не все сказано, это можно оспорить. Христианство, все-таки, одна религия, единая, а христианских культур две. Могло быть больше (по крайней мере, в разные эпохи две или три так и не смогли сложиться). И это не конфессиональная граница — протестанты с католиками остались в рамках одной великой культуры Запада, да и мы в одной восточнохристианской культуре с армянами, с которыми у нас церковного единства нет полторы тысячи лет, с Халкидонского Собора 471 г. Или пример от противного: какая религия породила дальневосточную великую культуру и соответствующую цивилизацию? Их там четыре своих: конфуцианство, даосизм, буддизм и синто (национальная религия японцев), плюс несколько мощных инъекций христианства.

П. А. Флоренский как раз и разрешил это противоречие, указав, что стержнем культуры (великой культуры, культурно-исторического типа, суперэтноса) является не религия, а культ — тип и образ богослужения. Поэтому у них и корень в слове один. Тем более что религия не материальна. Религия, по этимологии — «восстановление связи» (re-ligio), подразумевается восстановление связи человека и Творца. Естественно, религия в сердце, её нельзя потрогать. А культ вполне материален, он материализуем, и, как правило, материализован — его в храмах совершают. Видимо, Флоренский, все-таки, прав, и открывает нам понимание того, почему мы объединяемся в великие культуры, и почему у нас, у русских культурное единство не с западными христианами, имеющими отличия в совершении культа, а с идентичными по образу и типу богослужения христианами восточными. Хотя, естественно, из всех великих культур нам наиболее близка именно западноевропейская, потому что имеет общие с нами корни в христианской античности, да и изначальная культовая основа тоже общая. И мы, русские, безусловно, европейцы. Просто европейских культур — две, и они равновелики друг другу.

 

Текст: Олег Возовиков

cool good eh love2 cute confused notgood numb disgusting fail